Ханука

В начале 70-х годов появился в нашей лаборатории молодой инженер – выпускник одного из ленинградских вузов. Привлекательное загорелое лицо с копной черных волос, спортивная фигура и звучный баритон... Алик Шаргородский – так звали нашего нового сотрудника – явно не спешил грызть гранит науки. Однажды я попросил его сходить в архив за чертежом, необходимым для проведения экспериментов, и он пропал на два часа (архив помещался на втором этаже, а наша лаборатория - на первом, в том же здании).

Когда он вернулся, я сказал строго: «Алик, где ты был так долго, мы ведь тебя ждем?!», на что он с обезоруживающей улыбкой ответил: «Да ладно тебе, старик, просто сходил выпить кофе» и вручил мне нужный чертеж. Было ясно, что его помыслы весьма далеки от инженерных проблем. Зато он сразу же включился в деятельность стенной газеты нашего НИИ и долго пустовавшая колонка юмора приобрела законного владельца: у Алика был литературный дар. «Теперь у нас есть свой Ильф и Петров» – пошутил кто-то. Здесь он был на своем месте. Спустя некоторое время Алик пришел ко мне прощаться: «Будь здоров, старик, - сказал он, - я ухожу на свои хлеба, мы с братом будем писателями». – «Подумай, Алик, - сказал я, - прокормит ли тебя писательский труд?». – «Вопрос решен, и жребий брошен», - сказал Алик и пожал мне руку.

. Я не особенно тщательно следил за литературными успехами моего бывшего сотрудника до тех пор, пока однажды по радио не услышал рассказ братьев Шаргородских «Коробка конфет». В нем шла речь о том, что однажды врученная коробка конфет становится «переходящим подарком» и без конца путешествует от одного к другому. «По нашему мнению, - заключали авторы свой рассказ, - по стране многие годы бродят сотни коробок конфет, причем самая старая из них была подарена еще Иваном Грозным своему сыну». Рассказ мне понравился и позднее, когда я был в командировке в Харькове и попал на литературный вечер братьев Шаргородских, понял, что Алик сделал правильный выбор.

Прошли годы. Шаргородский с братом уехали из Ленинграда. Их путь затерялся где-то во Франции, то ли в Швейцарии.

А потом я узнал, что Алика уже нет в живых... Грустно, когда рано уходят из жизни талантливые люди... Недавно я обнаружил в Интернете рассказ братьев Шаргородских «». Читая его, я как будто снова услышал его иронический голос: «Да ладно тебе, старик...

». Ефим Шейнис Александр и Лев Шаргородские Дед мой безо всяких на то оснований считал себя потомком Маккавеев. На вопрос бабушки: «Кого именно?», - он неизменно отвечал: «Иегуды». Возможно, потому, что Иегуда очистил Храм и зажег чудодейственное масло, которое вместо одного дня горело восемь.

- Интересно, - спрашивала бабушка, - как это потомок Маккавеев попал в Белоруссию?- Так же, как и потомок пророчицы Деборы, - спокойно говорил дед.- А это еще кто? - удивлялась бабушка.- Ты, - невозмутимо отвечал дед. Бабушка пожимала плечами.- В прошлом году, - улыбалась она, - я была потомком Эсфири.- Эстер, - говорил дед, - а кто, по-твоему, Эсфирь?

Потомок Деборы...Бабушка соглашалась:- Хорошо, но как все эти потомки попали в Мозырь? - Из Иерушалайма, - не задумываясь, отвечал дед, - проделать такой путь, чтоб из Святого города попасть в какую-то дыру! Мои предки жили на Храмовой горе, под Б-гом, а сейчас мы живем под комиссаром. Пусть отсохнет моя правая рука, если забуду тебя, Иерушалайм, - клялся он. Потомок Маккавеев торговал лесом и свозил его вниз по Припяти. У него было восемь барж - одна красивее другой. Революция отобрала у него все: лес, баржи...

Оставила только Припять. Днем и ночью он ходил вдоль реки, смотрел на свои баржи и сжимал кулаки. Бабушка тащила его домой: - Соломон! Они не наши, пойдем. Он упирался и гневно кричал:- Экспроприация! Экспроприация!

Гановем! Раньше это называлось разбой, грабеж. Теперь - экспроприация! Потом он слег.

Дед был невероятно силен: мог вырвать молодой дуб с корнем, вытащить баржу на берег, переплыть зимой Припять. И вдруг он лег на пол и разбросал руки.- Что с тобой, Соломон? - причитала над ним бабушка. Дед молчал и смотрел на низкий потолок. Наконец, он ответил:- У меня экспроприация.

Бабушка решила, что дед свихнулся. Вызвали доктора Гриневича. Он долго слушал деда, прикладывал ухо к груди, выстукивал, наконец, развел руками:- Экспроприация, - сказал он.- Что я и говорил, - произнес дед.- Что это за болезнь?!

- вскричала бабушка. - Новые времена - новые болезни! Чума, холера, экспроприация! Что же делать, доктор?- Пить, - ответил Гриневич, - графин водки до обеда. Это было хорошим средством от эксплуатации, почему это не поможет от экспроприации? Дед поднялся с пола:- Житель Храмовой горы пить не будет!

- твердо сказал он и пошел к двери.- Ты куда, Соломон? - спросила бабушка.- Я потомок Маккавеев, Эстер! - сказал дедушка и вышел.- Он пошел к Иоселе, - покачала головой бабушка. Иоселе был маленький еврей с большим маузером на правом боку.

Когда-то он был городским сумасшедшим, его так и называли: «Иоселе дер мишугене». Затем он примкнул к большевикам, разорялся на каждом углу, бегал с красным флагом и после революции стал городским головой. Он теперь сидел в большом кабинете, в кожаной куртке, перетянутой портупеей.

Когда дед вошел, бывший мишугене перебирал бумаги.- Иоселе, - проговорил дед, - что ты с нами такое вытворяешь?! Я ж тебя носил вот на этих руках, Иоселе. - Дед протянул свои мощные руки и приподнял Иоселе:- Вот так!- Поставь меня на место, Соломон! - приказал Иоселе с рук. - Я не киндер, я - председатель, и меня зовут Василий Михайлович.- Твоего папу звали Мендель, - сказал дед.- До революции, - поправил Иоселе.

- До революции, - вздохнул дед, - до революции ты писал на мои колени, а теперь ты писаешь на мою седую голову. Отдай мои баржи, Иоселе. Зачем они вам? Зачем такой замечательной новой власти старые баржи?- Ты заработал их на поте трудящихся, Соломон, - ответил тот.- Они пропитаны моим потом, - ответил дед, - я их заработал вот этими руками и этой копф. Весь город знает, что это за копф!

Спроси своего отца - эта копф помогла ему построить его текстильную фабрику.- Мы ее уже экспроприировали, - заметил Иоселе.- Я вижу, - сказал дед. - В городе пропали ткани. Вы экспроприировали шоколадную фабрику - и в городе нет конфет...

- За эти слова я мог бы тебя арестовать, - сказал Иоселе.- Отдай баржи! - повторил дед, - вы их не умеете грузить, не умеете водить, вы их потопите - отдай их мне!- Нет! – решительно ответил Иоселе.- Зачем я носил тебя на руках? - протянул дед. Он сел, положил руки на колени и долго молчал.- Василий Михайлович, - наконец, произнес он, - черт с тобой, подавись этими баржами! Но отпусти меня в Палестину.

Я хочу в Иерушалайм! Иоселе молчал.- Отпусти, председатель! Я вам подарю свой дом.- Здесь не еврейская лавка, - сказал Иоселе.- Василий Михайлович, - дед дрожал от гнева, - отпусти меня! Я хочу на Храмовую гору. Я хочу жить под Б-гом, Василий Михайлович!

- Нет, - сказал тот.- Царь отпускал, - сказал дед, голос его прерывался, - Колька кровавый!- Уходи, Соломон, - сказал председатель.- Я потомок Маккавеев, я Антиоха бил, я Храм очистил... Отпусти мой народ, Иоселе.- Это мой народ! - сказал тот.- Гут, отпусти твой народ!

Или ты хочешь 10 казней египетских?- Не пугай меня, Соломон. Товарищ маузер, - он похлопал себя по карману, - пострашнее всех змей, мошек и жаб. Ваш Б-г - плохой выдумщик.- Это и твой Б-г, - сказал дед.- Нет, мой Б-г - революция.

Что мне дал ваш Б-г? Погромы? Черту оседлости? Гетто? Я был засратый еврейчик, а теперь я комиссар, Соломон!- Говно ты, - сказал в сердцах дед. Приближалась Ханука. Дед соорудил из деревьев пятиметровый семисвечник и установил его во дворе своего дома. Когда он зажег ханукальный огонь, пламя взвилось в небо метров на семь.

- Я хочу, чтобы Б-г заметил мой очаг, - сказал дед. Но заметили совсем другие. Они пришли с керосином и сожгли ханукию прямо во дворе. Она горела всю ночь.

По сей день пламя той ночи полыхает во мне. Дед обнял меня и разрыдался. - Никогда не живи в стране, которую не любишь, - сказал он, - и в которой не любят тебя.- Дедушка, - сказал я, - уезжай отсюда, дедушка!- Я - олень, - ответил он. Я могу добежать до Польши, потом до Франции, а там недалеко и Иерушалайм. Но я не могу бросить вас.- Мы побежим с тобой, - сказал я. Он положил свою большую ладонь мне на голову:- Пусть отсохнет моя правая рука, если забуду тебя, Иерушалайм, - произнес он, - повтори!

Я повторил. Затем он вышел. Продолжалась Ханука.

Каждый вечер мы зажигали по одной свече. Дед молчал. На восьмую ночь кто-то поджег его баржи. Их было восемь. Они горели светло, как ханукальные свечи. Дед стоял на берегу и любовался ими. Он пел «Мансур». Его арестовали прямо возле воды.

Говорят, он улыбался. Больше его никто не видел. Эта ханукия часто горит в моих снах.

Нет, видимо, дед действительно был потомком Маккавеев...